Our Blog

by April

Наступает конец капитализма

Наступает конец капитализма
Незаметно мы вступили в эру посткапитализма. В центре грядущих изменений стоят информационные технологии, новые способы работы и распределенная экономика.  Потребуется много времени, чтобы старые методы исчезли, но они становятся утопичными.
Красные флаги и строевые песни Сирии во время греческого кризиса, плюс ожидание национализации банков смутно напоминает мечту 20 века: вынужденное разрушение рынка сверху. Для большей части 20 века именно таким образом левые понимали первую стадию экономики вне капитализма.   Рабочий класс  будет применять силу либо через избирательные бюллетени, либо на баррикадах.  Рычагом будет государство. Возможность появится по причине частых случаев экономических кризисов.
Вместо этого  на протяжении последних 25 лет именно проект левых был обречен на провал. Рынок разрушил их планы; индивидуализм выместил коллективизм и солидарность; постоянно растущая мировая рабочая сила выглядит как «пролетариат», но уже не думает и не ведет себя, как раньше.
Если вы все это пережили и вам не нравился капитализм, то это было довольно больно. Но со временем технология создала новый маршрут, который остатки прежних левых – и всех других сил – должны либо принять с распростертыми объятиями, либо отойти.  Оказывается, что капитализм нельзя устранить, применяя технику марш-бросков. Его можно  уничтожить, только создав нечто более динамичное,   существующее, на первый взгляд, почти незаметно, в старой системе, но которое прорвется, перенастроив  экономику на новые ценности и поведение. Я называю это посткапитализмом.
Так же как в конце эпохи феодализма 500 лет назад, замещение капитализма посткапитализмом будет сопровождаться внешними потрясениями и появлением нового вида человеческого существа. И это уже началось.
Посткапитализм представляется возможным, благодаря трем основным изменениям, которые принесла информационная технология за последние 25 лет. Во-первых, она сократила необходимость работы, смешала границы между работой и свободным временем, и ослабила отношения между работой и заработной платой. Надвигающаяся волна автоматизации, сдерживаемая сейчас,  т.к. наша социальная инфраструктура   не может выдержать обстоятельств, сильно уменьшит потребность в работе – не просто  существовать, но обеспечить  всем достойную жизнь.
Во-вторых, информация убивает способность рынка к правильному формированию цен.  Это происходит оттого, что рынки основаны на дефиците, тогда как информация является избыточной. Механизмы защиты системы предназначены для формирования монополий – гигантских технологических компаний —  каких  нам не приходилось видеть  за последние 200 лет, но они не могут  продолжать свое  существование.  Создавая бизнес-модели и распределенные оценки, основанные на захвате и приватизации всей произведенной в обществе информации, такие компании строят хрупкую корпоративную доктрину, идущую в разрыв с гуманностью, свободно использующую  идеи.
В-третьих, мы наблюдаем спонтанный подъем совместного производства: появляются товары, услуги и организации, которые больше не отвечают требованиям рынка и административной иерархии.   Крупнейший информационный продукт в мире – Wikipedia – бесплатно создан волонтерами,  уничтожив энциклопедический бизнес и лишив рекламную индустрию примерно 3 биллионов долларов ежегодного дохода.
Незаметно ниши в рыночной системе и экономической жизни начинают заполняться в другом ритме. Быстро распространяются различные параллельные валюты, банки взаимопомощи, кооперативы и самоуправляемые пространства, которые были едва заметны для экономики, часто это происходит в результате развала старых структур после кризиса 2008 г.
Вы сможете обнаружить эту новую экономику, только если вы очень постараетесь ее найти. В Греции, когда  неправительственные массовые организации сопоставили продовольственные супермаркеты страны, альтернативных производителей, параллельные валюты и локальные системы обмена, они обнаружили более 70 независимых проектов и сотни более мелких  предложений, от  совместных поездок на автомобиле до детских садов. Для основных экономик такие вещи кажутся едва поддающимися квалификации в качестве экономической активности – но в этом и есть главное. Они существуют, т.к. они осуществляют торговлю,  хотя и сбивчиво и неэффективно, в валюте посткапитализма:   со свободным временем, активностью в сети и  свободным штатом сотрудников. Казалось бы, это непонятная, неофициальная и даже опасная вещь для построения целой альтернативы глобальной системе, но так уже сделали деньги и кредит в эпоху Эдварда III.

Распределение продуктов нашего труда
Распределение продуктов нашего труда

Новые формы партнерства, новые формы кредитования, новые юридические контракты: вся субкультура бизнеса, появившаяся за последние 10 лет,  и названная СМИ «распределенной экономикой».   Пустые слова, подобные «общим благам» и «пиринговому производству» выброшены, но некоторые все же решились спросить, что означает такое развитие для самого капитализма.
Я полагяю, что оно предлагает путь к отступлению – но только если данные микро- проекты подпитываются, продвигаются и защищаются фундаментальным изменением в действиях правительств.  И это должно сопровождаться изменением в наших мыслях – о технологии, собственности и работе. Так, чтобы когда мы создадим элементы новой системы, мы могли бы сказать остальным: «Это уже не просто механизм моего выживания, мое убежище от нелиберального мира; это новый способ жизни  в процессе формирования»….
Кризис 2008г. уничтожил 13% мирового производства и 20% мировой торговли. Глобальный рост стал отрицательным – на шкале, где все, что  ниже +3%, считается понижением. Это вызвало на западе  фазу депрессии, по продолжительности более длительную,  чем депрессия 1929-33г.г., и даже сейчас, находясь в центре слабого восстановления, крупнейшие экономисты напуганы перспективой долгосрочной  стагнации. Последствия шока в Европе разрывают континент на части.
Результатом стали жесткие экономические меры плюс монетарный переизбыток.  Но они не работают. В наиболее пострадавших странах была разрушена пенсионная система, пенсионный возраст был поднят до 70 лет, образование приватизировано, так что выпускники сейчас выходят в жизнь с большими долгами. Система оказания услуг была разрушена, проекты инфраструктуры – приостановлены.
Даже сейчас многие люди не могут понять истинного значения слова «жесткие экономические меры». Это не восьмилетнее сокращение расходов, подобно случившемуся в Соединенном Королевстве, и даже  не социальная катастрофа в Греции. Это означает, что  управление заработной платой, социальная заработная плата и уровень  жизни на западе будет снижаться в течение десятилетий, пока они не достигнут уровня среднего класса в Китае и Индии на пути развития.
В то же время при отсутствии альтернативной модели накапливаются  условия для другого кризиса.  Реальные заработки упали или остаются неизменными в Японии, Южной Еврозоне, США и Соединенном Королевстве.  Теневая банковская система перегруппируется, и сейчас является крупнее, чем в 2008г.   Новые правила, требующие от банков сохранения большего количества резервов, смягчаются или откладываются. В то же время, ослепленный свободными деньгами, 1% становится богаче.
Далее неолиберализм трансформируется в систему, запрограммированную на причинение повторяющихся катастрофических провалов. Хуже того, это ломает 200-летний образец промышленного капитализма, тогда как экономический кризис  порождает новые формы технологических инноваций, выгодные для всех.
Это потому, что  неолиберализм был первой экономической моделью в течение 200 лет, подъем которой основывался на сдерживании заработной платы и уничтожении социальной власти  и устойчивости рабочего класса. Если мы сделаем обзор периодов понижения, изученных теоретиками длинного цикла – 1850г.г. в Европе, 1900г.г. и 1950г.г. во всем мире – мы увидим, что  именно сила организованного труда вынуждала предпринимателей и  корпорации остановить попытки  воскресить устаревшие бизнес-модели, сокращая заработную плату, и модернизировать свои методы  для новой формы капитализма.
Результатом этого стало, что на каждом подъеме мы обнаруживаем синтез автоматизации, более высоких заработных плат и высокого объема потребления. В настоящее время нет давления со стороны рабочей силы, и технология в центре этой инновационной волны не требует создания  больших потребительских расходов, или повторного найма старой рабочей силы на новые рабочие места. Информация – это машина для дробления цен на более низкие, и сокращение рабочего времени, необходимого для поддержания жизни на планете.

В результате большие группы бизнес класса стали нео-луддитами. Получив возможность создания лабораторий генетического секвенирования, вместо этого они стали открывать кофейни, маникюрные салоны и клининговые компании:  банковская система, система планирования и недавняя неолиберальная культура поощряет, прежде всего, создателя низкооплачиваемых рабочих мест с удлиненным рабочим днем.
Инновации происходят, но они пока не привели в действие пятый длительный подъем капитализма, которого ожидает теория длинного цикла. Причины нужно искать в особом характере информационной технологии….
Мы окружены не просто умными машинами, но новым уровнем реальности, сконцентрированной на информации. Рассмотрим авиалайнер: им управляет компьютер; он был разработан, проверен и «произведен виртуально» миллионы раз; он передает информацию в реальном времени своим производителям. На борту находятся люди, уставившиеся в экраны, в некоторых счастливых странах даже соединенные с интернетом.
С земли он выглядит такой же белой железной птицей, как во времена Джеймса Бонда. Но сейчас это одновременно и умная машина, и узел в сети. Он содержит информацию, и представляет для  мира не только физическую, но и  «информационную ценность». Во время бизнес-полета, когда все всматриваются в Excel или Powerpoint,пассажирский салон выглядит, как фабрика информации.

Утопично ли полагать, что мы находимся на грани выхода из капитализма?
Утопично ли полагать, что мы находимся на грани выхода из капитализма?

Но чего стоит вся эта информация? Вы не найдете ответа в счетах: интеллектуальная собственность оценивается в современных бухгалтерских стандартах наобум.  Исследование, проведенное для  Института  SAS в 2013 г., показало, что для того, чтобы придать данным ценность, ни стоимость их сбора, ни рыночная стоимость или будущий доход от них не могут быть адекватно подсчитаны. Только через вид бухгалтерии, включающий неэкономические выгоды и риски, компании могли бы действительно объяснить своим акционерам, сколько на самом деле стоит их информация.   Что-то сломалось в логике, которую мы используем для оценки самой важной в мире вещи.
Большой технологический прорыв в начале 21 века состоит не только в создании новых объектов и процессов, но и в том, чтобы сделать умными старые. Информационное содержание продуктов становится ценнее физических вещей, используемых для их производства. Но эта ценность измеряется как полезность, а не обмен или стоимость активов. В 1990г.г. экономисты и технологи одновременно начали думать над одним: то, что новая роль информации создает новый, «третий» вид капитализма – настолько отличающийся  от промышленного капитализма, насколько промышленный капитализм отличался от торгового и рабовладельческого в 17 и 18 веках. Но при обсуждении динамики нового «когнитивного» капитализма возникли споры. И есть из-за чего.  Его динамика глубоко не капиталистическая.
Во время и сразу же после второй мировой войны экономисты рассматривали информацию просто как «общественное благо». Правительство США даже постановило, что от патентов нельзя получать прибыль, только от самого производства. Затем мы начали понимать интеллектуальную собственность. В 1962г. Кеннет Эрроу, гуру передовой экономики, сказал, что в условиях свободной рыночной экономики целью изобретения вещей является создание прав интеллектуальной собственности. Он отмечал: «в рамках успеха присутствует недоиспользование информации».
Правильность этого можно наблюдать в любой,  когда либо созданной,  бизнес модели:  монополизация и защита данных,  захват свободной социальной информации, созданной посредством взаимодействия с пользователем, продвижение коммерческих факторов  на территории производства данных, до этого некоммерческих,  добыча существующей информации для прогнозируемой стоимости – всегда и везде убеждая, что никто, кроме корпорации, не  может использовать результаты.
Если мы перефразируем принцип Эрроу  наоборот, очевидны его революционные подоплеки: если свободная рыночная экономика плюс интеллектуальная собственность ведут к «недоиспользованию информации», то экономика, основанная на полном использовании информации, не сможет мириться со свободным рынком или абсолютными правами интеллектуальной собственности. Бизнес модели всех наших современных цифровых гигантов разработаны, чтобы предотвратить обилие информации.
И все же информация обильна. Информационные товары легко воспроизводятся. Как только вещь создается, ее можно копировать/ срисовывать бесконечное количество раз.  Музыкальный трек или огромная база данных, которую вы используете для производства авиалайнера, имеют стоимость производства; но стоимость их перепроизводства опускается до нуля. Следовательно, если капиталистический механизм нормальной цены превалирует в течение долгого времени,  его цена тоже упадет до нуля.
За последние 25 лет экономика боролась с этой проблемой: все доминирующие экономики  развиваются из состояния скудности,  хотя наиболее динамичной силой в современном мире является изобилие и оно, как  однажды сказал гениальный хиппи Стюарт Брэнд, «хочет быть бесплатным».
Наряду с миром монополизированной информации и контроля, осуществляемого корпорациями и правительствами, существует другая динамично распространяющаяся информация: информация как социальный товар, бесплатная в месте использования, не способная никому принадлежать, эксплуатироваться или оцениваться.  Я наблюдал попытки экономистов и гуру бизнеса создать рамки для понимания динамики экономики, основанной на обильной социальной информации. Но на самом деле это уже изображалось экономистом 19 века в эпоху телеграфа и парового двигателя. Его имя? Карл Маркс.

Кент Таун, Лондон, февраль 1858г., около 4 часов утра. Маркса любят в Германии. И он много работает, записывая мысленные эксперименты и заметки.  Когда в итоге  удалось увидеть, что Маркс писал в ту ночь, левые интеллектуалы 1960г.г. признают, что это «подвергло сомнению все возможные  серьезные интерпретации Маркса». Это был «Фрагмент о машинах».
Во «Фрагменте» Маркс воображает экономику, в которой главная роль машин – производить, а главная роль людей – контролировать их. Он четко обозначает, что в такой экономике главной продуктивной силой будет информация.  Производственная мощность  таких машин, как автоматизированная хлопкопрядильная машина, телеграф и паровой локомотив зависит не от количества труда, необходимого для их производства, а  от состояния социального знания.  Другими словами, организация и знание сделали больший вклад в производственную мощность, чем работа по созданию и управлению машинами.
Принимая во внимание, чем должен был стать марксизм  — теорией эксплуатации, основанной на  краже трудового времени – это революционное заявление. В нем говорится, что как только знание становится продуктивной силой в собственном праве, перевешивая фактический труд, потраченный на создание машины, главным вопросом становится не вопрос «заработная плата против прибыли», а  кто контролирует то, что Маркс называл «силой интеллекта».
В условиях экономики, в которой машины выполняют большую часть работы, характер знания, запертого внутри машин, пишет он, будет «социальным».  В итоговом ночном мысленном эксперименте Маркс представил конечную точку этой траектории: создание «идеальной машины», которая существует вечно и ничего не стоит. Машина, которая может быть сконструирована бесплатно, совсем не добавляет ценности всему производственному процессу и быстро, в течение нескольких бухгалтерских периодов, сократит цену, прибыль и трудовые затраты на все, чего она касается.
Как только вы поймете, что информация является физической, и что программное обеспечение – это машина, а хранение, пропускная способность и производительность  упадут в цене в экспоненциальном темпе, станет понятно значение мыслей Маркса. Мы окружены машинами, которые ничего не стоят и могут, если мы этого захотим, существовать вечно.
В этих размышлениях, не опубликованных до середины 20 века, Маркс представлял, что поступающая информация будет храниться и распределяться в чем-то, называемом «всеобщий интеллект» — разум всех людей на земле, связанный социальным знанием, при  котором каждый подъем становится выгодным для всех.  Другими словами, он представлял нечто близкое к информационной экономике, в которой мы живем. И, писал он, ее существование «высоко поднимет планку капитализма».

Когда рельеф меняется, старая тропа после капитализма, представляемая  левыми 20 века, теряется.
Но открывается другая тропа. Совместное производство, использование сетевой технологии для производства товаров и услуг, которые работают только, если они являются бесплатными или распределенными, определяет путь после рыночной системы.  Государству понадобится создать каркас – так же, как оно создало  каркас для фабричного труда, твердой валюты и свободной торговли в начале 19 века. Сектор посткапитализма может сосуществовать с рыночным сектором в течение десятилетий, но происходит основное изменение.
Сеть восстанавливает «грануляцию» для поскапиталистического проекта. Т.е., она может быть основой для нерыночной системы, которая воспроизводит себя, которую не нужно создавать заново каждое утро на компьютерном экране комиссара.
Переход вовлечет государство, рынок и совместное производство после рынка. Но чтобы это случилось, весь проект левых, от протестующих групп  до основных социально демократических и либеральных партий, должен быть трансформирован. В действительности, как только люди поймут логику перехода к посткапитализму, такие идеи больше не будут собственностью левых – но более широкого движения, для которого нам понадобятся новое название.
Кто может помочь этому случиться? В старом проекте левых это был промышленный рабочий класс. Более 200 лет назад радикальный журналист Джон Тельвалл предупреждал людей, построивших английские фабрики, что они создали новую опасную форму демократии: «Каждая большая мастерская и мануфактура – это вид политического общества, о котором не может молчать ни один парламентский акт».
Сегодня все общество – это завод. Мы все участвуем в создании и воссоздании брендов, норм и институтов, окружающих нас. В то же время опорные сети связи, необходимые для ежедневной работы, полны распределенного знания и  недовольства. Сегодня именно о  сети – так  же, как 200 лет назад – они «не могут молчать или разогнать».
Действительно, государства могут заткнуть Facebook, Twitter , даже весь интернет и мобильную сеть во времена кризиса, парализуя развитие экономики. И они могут хранить и контролировать каждый килобайт информации, которую мы производим. Но они не могут восстановить иерархическое, пропагандистское и невежественное общество 50 летней давности, если только  – подобно Китаю, Северной Корее и Ирану – не откажутся  от важных стставляющих современной жизни.  Это было бы, как представляет это социолог Мануэль Кастеллз, подобно попытке де-электрификации страны.
Создав миллионы людей, работающих в сети, информационный капитализм создал нового агента изменения в истории: образованное и связанное с сетью человеческое существо.

Это будет больше чем экономический переход. Конечно, существуют параллельные и срочные задачи обезуглероживания мира и решения демографических и финансовых бомб замедленного действия. Но я концентрируюсь на экономическом переходе, вызванном информацией, т.к. до сих пор он был вне игры.   Равноправные узлы стали систематизироваться как убежище для мечтателей, хотя «большие мальчики» левой экономики  уживаются с критикуемой строгой экономии.

 Информация хочет быть свободной.
Информация хочет быть свободной.

Фактически, в мире, в местах, подобных Греции, сопротивляемость строгой экономии и создание «сетей, которые вы не можете принимать по умолчанию» идут рука об руку. Прежде всего, посткапитализм как модель  близок к новым формам человеческого поведения, которые условные экономики вряд ли признали бы подходящими.
Так как же мы представляем будущий переход? Единственная связанная параллель, которая у нас имеется, это замещение феодализма капитализмом – и благодаря работе эпидемиологов, генетиков и аналитиков данных, мы знаем намного больше об этом переходе, чем мы знали 50 лет назад, когда он принадлежал социальной науке. Первое, что мы должны признать, это: разные режимы производства структурируются вокруг разных вещей. Феодализм был экономической системой, структурированной традициями и законами об «обязательстве». Капитализм был структурирован чем-то чисто экономическим: рынком. Отсюда мы можем дать прогноз, что посткапитализм – чье предсостояние – это переизбыток – не будет  просто измененной формой сложного рыночного общества. Но мы можем начать позитивно смотреть на то, чем это станет.
Я не имею в виду, что это способ избежать вопроса: можно очертить общие экономические параметры посткапиталистического общества, к примеру, к 2075 году.   Но если такое общество структурируется вокруг человеческого освобождения, а не экономики, его начнут формировать непредсказуемые вещи.
Например, наиболее очевидной вещью для Шекспира, писавшего в 1600г., было то, что рынок вызвал новые виды поведения и морали. По аналогии, самой очевидной «экономической» вещью для Шекспира в 2075г. был бы переворот отношений полов, или сексуальность, или здоровье. Возможно, не будет  даже и пьес: возможно, характер средств, которые мы используем, чтобы  рассказывать истории, изменится – так же, как он изменился в елизаветинском Лондоне, когда были построены первые публичные театры.
Подумайте о разнице, скажем между Горацио в «Гамлете» и таким героем, как Дэниел Дойс в  «Крошке Доррит» Диккенса. Оба несут в себе характерную для своей эпохи одержимость. Горацио одержим  философией гуманизма; Дойс одержим идеей запатентовать свое изобретение. У Шекспира не могло быть героя, похожего на Дойса; в лучшем случае он бы получил маленькую роль комического персонажа рабочего класса. Тем не менее, к тому времени, когда Диккенс описал Дойса,  большинство читателей знали кого-то, похожего на него. Так же как Шекспир не мог представить Дойса, так и мы тоже не можем представить себе вид человеческого общества, где экономика уже не является центром жизни. Но мы можем видеть его прототипы среди молодежи по всему миру, что разрушает барьеры 20 века в отношении сексуальности, работы, творчества и самих себя.
Феодальная модель сельского хозяйства столкнулась сначала с ограничениями среды, а затем с тяжелым внешним потрясением – Черной Смертью. После этого случился демографический шок: слишком мало рабочих, что повысило их заработную плату и сделало невозможной  старую феодальную систему. Сокращение труда также вызвало технологические инновации. Новыми технологиями, поддерживающими подъем торгового капитализма, стали те, которые стимулировали торговлю (печатное дело и бухгалтерия), создание  пользующихся спросом благ (добыча ископаемых, компас и быстроходные корабли), и продуктивность (математика и научный метод).
На протяжении всего процесса присутствовало нечто, кажущееся несвойственным для старой системы – деньги и кредит – но чему фактически было предопределено стать основой для новой системы. В феодализме многие законы и традиции были фактически направлены на игнорирование денег; при расцвете феодализма кредит рассматривался как нечто преступное. Т.о., когда деньги и кредит прорвались через границы, чтобы создать рыночную систему, это было похоже на революцию. Далее, главное, что принесла новая система, это свою энергию, и это стало открытием для виртуально неограниченного источника свободного обогащения в Америке.
Комбинация всех этих факторов затронула группу людей, которые оказались исключены из феодализма – гуманисты, ученые, ремесленники, юристы, радикальные священники и богемные драматурги, подобные Шекспиру – и поставила их во главу социальных преобразований. В такие ключевые моменты, хотя и неуверенно, впервые, государство переключилось с  препятствования переменам на их продвижение.
Сегодня вещь, уничтожающая капитализм, скудно  объясняемая передовыми экономиками, это информация. Большинство законов об информации определяют право корпораций на  ее хранение, и право государств на доступ к ней, независимо от человеческих прав граждан.  Эквивалентом печатной прессы и научного метода является информационная технология и ее распространение во все другие технологии, от генетики до здравоохранения, от сельского хозяйства до киноиндустрии. И везде она быстро сокращает затраты.
Современным эквивалентом длительного застоя позднего феодализма является  сдерживаемое начало третьей индустриальной революции, при которой вместо исчезающей быстрой автоматизированной работы, появится то, что Дэвид Грэбер называет низкооплачиваемой «дерьмовой работой».
Эквивалент нового источника свободного обогащения? Это не совсем обогащение: это «внешние эффекты» — бесплатные работники и благосостояние, созданное взаимодействием с сетью.  Это подъем нерыночного производства, не принадлежащей никому информации, пиринговых сетей и никем не управляемых предприятий. Интернет, по словам французского экономиста Яна Мольер-Бутанга, это «и корабль, и океан», когда речь идет о современном эквиваленте открытия нового мира. Действительно, это и корабль, и компас, и океан, и золото.
Внешние шоки наших дней очевидны: нехватка энергии, изменение климата, старение населения и миграция. Все это меняет динамику капитализма и делает ее неэффективной в долгосрочной перспективе. Они еще не оказали такого влияния, как Черная Смерть, но как мы наблюдали в 2005г. в Новом Орлеане, чтобы разрушить социальный порядок и функциональную инфраструктуру в финансово сложном и обедневшем обществе, не нужна чума.
Как только вы поймете переход в этом смысле, станет ясно, что необходим не суперкомпьютеризированный пятилетний план, а проект, целью которого будет распространение тех технологий, бизнес-моделей и моделей поведения, которые  уничтожат рыночные силы, социализируют знание, избавят от необходимости работать и продвинут экономику к обильности.  Я называю это Нулевым Проектом – т.к. его цели – энергосистема с нулевым потреблением углерода; производство машин, продуктов и услуг с нулевыми маржинальными затратами;  и сокращение необходимого рабочего времени, по возможности, до нуля.
Большинство левоцентристов 20 века считали, что у них не было возможности управления переходом: для них было символом веры, что ничто в приближающейся системе не сможет существовать внутри старой системы– хотя рабочий класс всегда пытался создать альтернативную жизнь внутри и «несмотря на» капитализм. В результате, как только исчезла возможность перехода к Советскому строю, современные левые стали заниматься созданием препятствий:  приватизация здравоохранения,  антипрофсоюзные законы, фрэкинг – список продолжается.
Если я прав, то логическая цель сторонников посткапитализма – создать альтернативы внутри системы; использовать правительственную силу радикальным и разрушающим способом; и направить все действия к переходу – а не защите случайных элементов старой системы. Мы должны знать, что является срочным, а что является важным, и что иногда они не совпадают.

Сила воображения станет критичной. В информационном обществе не будет потеряна ни одна мысль, дискуссия или мечта – и не важно, появилась ли она в палаточном лагере, за тюремной решеткой, или на площадке для настольного футбола компании стратапа.
Так же как и с виртуальной мануфактурой,  при переходе к  посткапитализму работа, выполняемая на стадии разработки, может сократить ошибки на стадии воплощения. И развитие посткапиталистического мира, так же как в случае  с программным обеспечением, может быть модульным. Разные люди могут работать над ним в различных местах, с разной скоростью и с относительной автономией друг от друга. Если бы я мог сделать существование какой-то вещи бесплатным, то это был бы глобальный институт,  правильно моделирующий посткапитализм: модель открытого источника всей экономики; официальной, серой и черной. Каждый эксперимент, проводимый в ней, обогащал бы ее; это был бы открытый источник и он содержал бы столько информационных точек, сколько содержат самые сложные климатические модели.
Главное противоречие на сегодняшний день находится между возможностью бесплатных, обильный товаров и информации; и системой монополий, банков и правительств, пытающихся оставить вещи частными, дефицитными и коммерческими.  Все сходится к борьбе между сетью и иерархией: между старыми формами общества, выстроенными вокруг капитализма, и новыми формами общества, представляющими, что будет дальше.

Утопично ли считать, что мы находимся на грани выхода из капитализма? Мы живем в мире, в котором гомосексуалисты и лесбиянки могут оформлять браки, и в котором контрацепция за 50 лет сделала женщин рабочего класса свободнее, чем самый сумасшедший распутник в эпоху  Блумсбери. Так почему же для нас так сложно представить экономическую свободу?
Проект элиты, вырванной из мира черных лимузинов, выглядит так же жалко, как проект тысячелетних сект в 19 веке. Демократия разгона демонстраций, коррумпированные политики, контролируемые магнатами газеты, и контролируемое государство выглядят такими же фальшивыми и хрупкими, как выглядела Восточная Германия 30 лет назад.
Все показатели  человеческой истории должны давать возможность отрицательного дохода. Она преследует нас в фильмах о зомби, в фильмах-катастрофах и постапокаллиптических западных фильмах, подобных «Дороге» или «Элизиуму» . Но почему мы не можем нарисовать картину идеальной жизни, выстроенной из  обилия информации, неиерархической работе  и отсоединению работы от заработной платы?
Миллионы людей начинают понимать, что им продали мечту, находящуюся в конфликте с тем, что может дать реальность.  Их ответом стал гнев  — и  отступление к национальным формам капитализма, которые могут  только разорвать мир на части. Наблюдение за этими проявлениями, от про-грезитских левых фракций в Сирии до Национального фронта и изоляционистской политики американских правых, похоже на кошмар, который мы наблюдали во время кризиса Lehman Brothers.
Нам нужно нечто большее, чем горстка утопичных мечтаний и мелких горизонтальных проектов. Нам необходим проект, основанный на причине, доказательстве и проверенных разработках, выращенный зерном истории и поддерживаемый планетой. И нам необходимо с этим справиться.

оригинал статьи

 

Похожие публикации

Войти
Регистрация
Отправить сообщение